.RU

Т. В. Полина > М. В. Ходов > О. Г. Колмакова > И. И. Позняк > Т. И. Затонская > О. В. Ходов Выражаем благодарность С. П. Бикмурзину за помощь в издании книги





«Я иду искать перо Жар-птицы!

Я зову Вас с собой!

Пусть каждый найдет его для себя!»




художник, кинорежиссер, педагог


Владимир Иванович Полин.

Владимир

ПОЛИН



Страницы жизни





Сергиев Посад

2011

ББК 85.14+85.15

П 50


Полин В.И.

Страницы жизни: Автобиографическая

книга. – Сергиев Посад: ООО «Всё для

Вас – Подмосковье», 2011. – 192 с.; ил, фото.


В книгу включены акварели

и графические работы художника Владимира Полина,

а также фотографии из семейного архива.


В оформлении обложки использован дружеский

шарж художника Ю. И. Булыгина


Над книгой работали:

Т. В. Полина

М. В. Ходов

О. Г. Колмакова

И. И. Позняк

Т. И. Затонская

О. В. Ходов


Выражаем благодарность С. П. Бикмурзину за помощь

в издании книги.


ISBN 978-5-99-76-00-22-8

Предисловие


Книга, которую Вы держите в руках, рассказывает о жизни и творчестве кинорежиссера, художника и педагога Владимира Ивановича Полина.

Владимир Иванович – многократный лауреат областных, республиканских и Международных кинофестивалей. Награждён нагрудными знаками отличия: «50 лет Октября», «За достижения в самодеятельном искусстве», «За заслуги перед Московской областью».

В. И. Полин работал в разных жанрах, в его фильмографии есть художественные кинофильмы, полиэкранное кино и короткометражные кинопублицистические фильмы.

Он многие годы руководил любительской киностудией Абрамцевского художественно-промышленного училища. Фильмы киностудии получали призы на международных фестивалях.

В. И. Полин участвовал в создании молодежного телевидения в Доме творчества детей и юношества г. Сергиев Посад. Ученики Владимира Ивановича по сей день продолжают его дело в телестудии «Окно», выпуская тематические фильмы и молодежную программу «Лестница». До сих пор киноленты В. И. Полина продолжают побеждать на Всероссийских и Международных фестивалях. За большие заслуги в области телевидения его имя присвоено телестудии «Окно».

В. И. Полин прекрасный художник. Он писал картины маслом, любил работать в технике акварели и графики. Его работы представлялись на различных выставках, находятся во многих частных коллекциях.

В книге В. И. Полин рассказывает о своем военном детстве, годах юности, учебе в АХПУ, участии в художественной самодеятельности и театре СТЭМ. Целая глава посвящена учебе во ВГИКе. Интересен рассказ о

работе на киностудии «Мосфильм» с Майей Плисецкой над фильмом-балетом «Анна Каренина», а также о совместной работе с кинооператором комбинированных съемок Борисом Травкиным над полнометражным художественным фильмом на космическую тему «Звездный инспектор».

Интересно читать о трудностях работы на телевидении и в кино, о написании сценария и сложностях при его утверждении в министерстве, о выборе натуры и постройке декораций, о кинопробах и съемочном процессе.

Книга «Страницы жизни» кинорежиссера В. И. Полина является автобиографической и была написана на основе видеоматериалов девяти встреч с автором, отснятых учеником и оператором Михаилом Ходовым. Активное участие в создании книги принимала супруга Т. В. Полина, друг семьи О. Г. Колмакова, И. И. Позняк и Т. И. Затонская.

По материалам книги был снят полнометражный фильм. Премьера, приуроченная к 70-летию В.И. Полина, прошла на региональном телевидении и во многих кинотеатрах Сергиево-Посадского района.

Страницы книги написаны от первого лица и рассказывают о жизни и творчестве кинорежиссера Владимира Полина – певца русской земли. В своих акварелях и кинофильмах он отображал красоту родного края. Художник призывает нас найти волшебное перо «Жар-птицы», чтобы подарить его людям в виде живописи, скульптуры, изделий из дерева или видеофильмов. Дело в том, что «Жар-птица», по мнению автора, это сама природа. К ее красоте нужно стремиться всю жизнь!


Полин В. И.

Встреча 1. 1939–1949 гг. Детство


Мой дед по материнской линии, Дьячихин Устин Абрамович, был ветеринаром при царском дворе в Санкт-Петербурге. Он обладал недюжинной силищей – спокойно мог завалить лошадь. У меня сохранилась стеклянная памятная медаль с царской монетой посередине, которую рабочие отлили на императорском заводе в Санкт-Петербурге в 1901 году в благодарность деду за лечение лошадей. Семья была большая – двенадцать человек. Дед всем детям дал образование. Мама окончила в Москве медицинский институт имени Пирогова.

Родители отца имели лавку в селе Рубцово, но были раскулачены советской властью, и всех их детей отправили в детский дом. Отец окончил педагогический институт и служил в органах НКВД. Мама тоже работала в органах врачом.

У меня есть интересная бумажечка, я ее не так давно вырезал, не поленился. Она попалась на глаза в какой-то телепрограмме. Там написано «двадцатое марта – понедельник» – мой день рождения.

Еще у меня есть старый календарь 1939 года, по которому видно, что это был понедельник. Значит, в понедельник, как говорится, «меня мама родила». Родился я в городе Рязани. Такой, наверное, как и все, – в кулечке или без, это уже сейчас не имеет значения. Но я уверен, что на улице была весна, кричали грачи, и вокруг меня было много родственников. Откуда я это знаю? Мне рассказывали родители. Пожалуй, это все, что я могу сообщить о своем рождении. Только добавлю, что я в семье был один ребенок. И, знаете ли, есть такая поговорка: «Я у мамочки блондин, я у мамочки один». Такое было скромное рождение. Все.

А потом наступила война – 1941 год. Нашу семью эвакуировали куда-то в глубь страны. Сам не помню, но мне рассказывала мамочка.

Мы плыли по Волге на большой барже, которая была переполнена людьми. Здесь были как эвакуирующиеся люди с детьми, так и заключенные.

Мама рассказывала, что когда мы оказались в районе Василесурска, это где-то на подходе к городу Горькому, а сегодня – Нижнему Новгороду, немцы устроили жуткую бомбежку. Одна из бомб угодила в баржу, от нее отвалилась часть с людьми и стала тонуть. Мама испугалась за меня, но нам каким-то образом удалось спастись. Так как я сегодня вам все это рассказываю, значит, я все-таки уцелел. Вот так мы эвакуировались в глубь России и остановились в республике Чувашия с центром – городом Чебоксары.

Я подрастал. Война продолжалась, но я этого еще не осознавал, так как был еще слишком маленьким и глупеньким человечком. Вокруг нашего города были военные заводы, это я хорошо помню. Там делали боеприпасы. Когда стреляли и испытывали снаряды, особенно ракеты, то почему-то каждый сгоревший патрон спускался на парашютике. А парашютики были разного цвета: белые, красные, голубые, но большей частью белого цвета. У нас с мальчишками любимым занятием было охотиться за этими парашютиками. Мы приносили их домой родителям, а они умудрялись шить из них необходимые для повседневной жизни вещи. Время было очень тяжелое, шла война. Тогда я об этом не задумывался, а теперь вспоминаю, какие были проблемы с едой, хлебом и со всем на свете. Я могу рассказать о детстве, о том, как меня формировала та эпоха и военное время.

Мы жили на левом берегу Волги с крутыми обрывами и прямыми, устремленными ввысь утесами. Я принадлежал улице. В то время все дети были предоставлены сами себе. За нами особо никто не приглядывал. Да и некогда было смотреть: родители были заняты на работе. А чем мы-то занимались? Естественно, должны были учиться, ну и прочее, что делают все мальчишки. А мы учиться не хотели: нас увлекали военные события. Мы играли в войну, воровали патроны и какие-то бомбочки.

У нас напротив, на далеком берегу Волги, были песчаные отмели и бахчи, на которых росли арбузы. И вот мы с мальчишками, бывало, украдем лодку и уплываем далеко. Это чудесное приключение для маленьких пацанов. Плаванье в бесконечность, ведь противоположного берега не видно. На середине Волги особенно ощущается величие реки, я бы сказал, бесконечность. Огромная речная волна тебя поднимает, шарахает вниз с этой лодчонкой, и тебя охватывает чувство, что ты по-настоящему ушел в неведомые страны. Плывешь, плывешь и не знаешь, то ли ты утонешь, то ли доберешься до другого берега. Когда мы выбирались на берег, то раздевались догола, снимали все, что было: трусики, старые поношенные маечки и носились голышом. Сначала мы играли в футбол, это любимое мальчишеское занятие. Потом наедались арбузов, которые величественно возлежали среди листьев на бесконечных плантациях. Затем неслись кто куда, у нас урчали животы, потому что это была единственная еда за весь день. Потом родители спохватывались: куда мы пропали? Смотрим, идет военный сторожевой катер на поиски нашей ватаги. Приплывали солдаты и нас начинали ловить, а мы убегали от них. Нас привозили домой, а там ожидала порка. Ух, как пороли! Ну, правда, не всех, были любимчики. Кого-то жалели: родители ведь разные. Я могу гордиться: мама меня всегда защищала. Зато отец нещадно порол. Наверное, поделом, потому что я был сорванцом. И сейчас считаю такое воспитание нормальным.

Когда нас везли домой на катере, наши маленькие вожаки свистели и те, кто посмелее, сразу вырывались и прыгали с борта в Волгу. То есть пытались удрать своим ходом, вплавь. Волга – это знаете, братцы, Волга! У нее сильное течение. Раньше я не понимал, почему о Волге сложено так много песен. О ней великолепно поет Зыкина, которую я люблю именно за эту песню. Хотя она не автор, но исполнила ее так, что создала величавую, народную песню. Эту песню больше всего я люблю слушать в ее исполнении. И когда она поет, то создается впечатление, что она рассказывает о моей жизни. Выходит, что я водный человек, потому что все детство провел на воде. Хотя родился я в Рязани, на Оке, но детство провел на Волге, которая потрясла меня своим величием, простором и вечностью. И, если хотите, даже спокойным убеждением, что ты не одинок, что твоя родина – это Волга, такая большая, бесконечная. И это значит, что все должно быть хорошо.

Конечно, я тогда так не думал, но понимал, что война идет, родители работают для фронта, у них свои проблемы. Такое у нас было военное детство.

Я хорошо помню, что мы жили на краю города, и там была колония для малолетних преступников. Моя мама, врач, работала с этими заключенными. А я, естественно, как ее сынок, мог свободно проходить на территорию детской колонии.

А отец работал в других воинских частях, был связан с фронтом каким-то боком, я в этих делах тогда плохо разбирался. Я был чаще всего с мамой. Отец всегда занят, он был как бы недоступен мне, и я его даже побаивался, он со мной был всегда очень строг. Если я что-то вытворял, отец меня лупил. Если к кому-то нежно относились, то меня отец не баловал. Я его уважал и, естественно, любил, и сейчас нежно отношусь к его памяти. Родителей уже давно нет. А вот мама меня баловала, носила на руках, «кормила из ложечки», короче говоря, я был самый настоящий маменькин сынок. Конечно, мне это нравилось, поэтому я и хулиганил. От папы я прятался, а мама меня баловала. А если меня надо было наказывать, она всегда старалась меня защитить. И все равно мне попадало.

Я помню быт малолетних преступников и их образ жизни. У них была школа, клуб, кинотеатр, библиотека и рабочие места – пилорамы, где они пилили доски. К ним приходили по Волге буксиры, привозили плоты. Огромные связки бревен шли по воде, их притаскивали к берегу рядом с колонией, которая находилась за городом на крутом обрыве.

Я хорошо помню, что производственная зона была отгорожена от жилой. После работы их пропускали колоннами по три человека в ряд в жилую зону, где они отдыхали, если это вообще можно назвать отдыхом. Это все-таки колония, тюрьма своеобразная и, что самое интересное, – не для взрослых, а для малолетних преступников.

Почему я о ней вам сейчас рассказываю, потому что я был свидетелем бунта в колонии. Это было жутко и страшно. Мы жили недалеко от колонии. Оказывается, там есть такая зона, где на вышках стоит охрана. Есть нейтральная зона, которую нельзя пересекать, иначе охрана имеет право стрелять. Каждого могут убить, раз он наступил ногой на запрещенную полосу. Эти преступники – подростки знали законы и свои права, что их нельзя убивать, а баловаться и хулиганить им можно. Потому что они еще дети, в них нельзя стрелять, это они хорошо знали и этим пользовались.

Эти дети учились и уже работали. Мы ходили в одну школу. У меня были знакомые среди них – великолепные мальчишки. Даже не подумаешь, что они преступники. Мы с ними устраивали футбольные матчи.

Кругом были огромные холмы и обрывы левого берега Волги, а за ними – фруктовые сады и колхозные бахчи, где выращивали арбузы. Мы, конечно, лазали по садам. У нас были главари из тех, кто повыше и постарше. Шли организованно: большие отрывали несколько досок и пропихивали малышей, к которым я относился. Мы начинали действовать: собирали яблоки и запихивали их куда только можно. Все было замечательно до тех пор, пока не начиналась облава. А облава ой-ой-ой! Там где-то, в своих избушках, жили колхозные сторожа с собаками. И вот они спускали собак. Начинался лай и рев, и сторожа неслись с ружьями, стреляя на ходу. А мы убегали кто куда. А так как толпа ребят собиралась у дырки в заборе, то никто уже не мог пролезть в нее. Приходилось бежать прямо к обрыву, где заканчиваются заборы, и прыгать в Волгу. С яблоками можно и утонуть. Их приходится вытряхивать из-за пазухи, а они сыплются, как дождь, как плоды из рога изобилия, из твоей рубашечки. И остается одно, как говорится, закрыть глаза и, не глядя, солдатиком, прыгать с обрыва в Волгу, чтоб тебя не поймали. Вот так проходило детство.

Мы на территории военного завода собирали не только парашютики, но и патроны. Их валялась груда, по ним можно было ходить. Мы съедали арбуз, а в оболочку набивали порох от патронов и еще чего-то. И такой арбуз пускали по воде. И вот он плывет мимо рыбаков и стоит ему удариться об лодку или, не дай Бог, в него бросят папироску – происходит взрыв. Рыбаки от неожиданности падали в воду, а мы все млели от восторга и от пакостей, которые мы устраивали. Такие у нас были игры в военное время.

Естественно, мы играли в войну. У нас были фашисты, у нас была и наша Красная армия. Мы воевали, разбивали всех, кто нас обижал, бил, преследовал собаками. Мы их, конечно, называли фашистами. Это сторожей, кто яблоки нам не давал. Такие были наши мальчишеские походы и шалости. Я о них так много рассказываю, потому что из всего этого и складывался мой характер, образ и любовь к природе.

Детство было тяжелое, но интересное. Мы всегда были полураздетые, в каких-то душегрейках и старых валенках. Хорошо помню весну и ледоход на Волге – поистине великое зрелище. На бескрайней снежной равнине появляются провалы: оказывается, это лед начинает двигаться. Все шевелится, скрежещет, трещит – и горы льда начинают подниматься вверх. Волга двинулась, пробудилась, начался ледоход. А мы, мальчишки, бегаем по гигантским льдинам, доходящим в длину до двухсот-трехсот метров и больше. Мы прыгаем через промоины, бегаем, как чертенята, как обезьянки какие-то, пока кто-то не проваливается.

И вот однажды рухнул в воду я, но хорошо, что уже умел плавать. Что делать? Плыть к берегу? А там сейчас родителям скажут, что ваш Вовка утонул. Точно так оно и было. Мама несется почем зря. А я боюсь выходить на берег, вдруг отец, не дай Бог, появится. Карабкаюсь на льдину, а вылезти никак не могу. Холод, мороз, а я барахтаюсь, как лягушка, и все-таки кое-как на этой льдине до берега добрался, вылез и спрятался под лодку, чтоб меня родители не увидели. Но мама меня находит, видит, что я живой, целует и эту ледышку волочет домой. Дома растирает, опять целует, делает все, что можно, пока не появляется папа, а дальше начинается такая ужасная разборка! Приходится терпеть заслуженное наказание.

Потом, позже, в колонии разразился бунт, а пока – старшие ребята мастерили деревянные пистолеты и пулеметы и дарили их нам, детям сотрудников. Игрушки строчили, тарахтели, если надо и стреляли. Ой, как это было здорово! Детство было безумно интересное, потому что мальчишкам на улице было дозволено все то, что запрещено в школе, где требовали послушания, а на улице мы были предоставлены сами себе.

Как только вырывались на улицу, мы никого не слушались, все время баловались. И уже тогда хотелось придумывать какие-то постановочные военные игры. Уже в раннем детстве были предпосылки создания режиссуры какого-либо действия: на кого-то нападать, в кого-то стрелять, кого-то брать в плен. Это уже были попытки сочинить сценарий игры. Мне хотелось не просто безумно носиться. Мы втроем: я, Юра Федоров и Алик сочиняли какие-то сюжеты. Нельзя громко сказать, что это был сценарий, но было уже действие с развитием и завершением. А в кульминации был парад победителей. Мы ходили с деревяшками, обвешенные самодельными гранатами. Как раз в это время закончилась война.

В 1946 году я пошел в школу при детской колонии. У нас образовалось своеобразное братство с этими малолетними преступниками. Мы, сорванцы, подружились с ними, у нас были общие интересы. Мы были одинаковые мальчишки, только они старше и здоровее. Для нас они были образцом, мы их слушались. Они просили купить им сигарет или папирос и втихаря притащить. И мы с удовольствием выполняли такие мелочи. Оказывается, этого делать было нельзя и мы как бы нарушали устав. За это они нам делали игрушки и разрешали с ними быть на равных. Нам было очень интересно с ними общаться. Я и курить начал в первом классе, потому что эти мальчишки меня уговорили, скрутили самосад – смесь табака с махоркой. Из старой газеты свернули «козью ножку» и велели набрать дыма в себя, и сказать: «Утка плывет». Я это сказал – закружилась голова, стало тошнить, потерял сознание – упал, ничего не помню. Вот так первый раз я сказал: «Утка плывет».

Это были первые шаги к дурным привычкам, которыми наградила меня улица. Потом потихонечку, тайком я стал курить. Отец мой курил и посылал меня иногда в магазин за папиросами. Покупая ему, на сдачу я покупал и себе, прятал, естественно, пока однажды за это страшно не пострадал. Отец говорит: «Давай сдачу». А у меня возьми и выскочи эти папиросы «Казбек» с длинными мундштуками в узкой коробочке. Отец курил дорогие папиросы, а я себе покупал, конечно, подешевле. Когда он их увидел, велел отдать. Мне стало страшно, думал – сейчас побьет. Он взял их, порвал, бросил и сказал: «Не притрагивайся, пусть лежат, придет мать и пусть посмотрит, как она воспитывает своего сыночка!» Потом он задремал, а я тихонечко подкрался, все собрал и посмотрел, что они все целые, потому что мундштуки-то длинные. Он их только наполовину надорвал. Все эти остатки я спрятал в печку. Думал, что там их никто не найдет, и забыл про них. Мама пришла, печку затопила, и все благополучно сгорело.

Вот такие детские, пусть, может быть, не очень важные в мировом значении воспоминания. Но они для меня очень дороги, потому что я их запомнил на всю жизнь.

Бросил курить я в день своего рождения 20 марта 1979 года, когда работал режиссером-постановщиком на киностудии «Мосфильм». Там была жуткая заваруха. Вообще работать в кино очень тяжело, но это отдельный рассказ. Нервы не выдерживают, потому что каждую секунду тебе могут устроить невероятные срывы или подлянки. Ты не спал, не ел, все спланировал, идет съемка, а там ведь каждая секунда на счету. Любой простой или остановка процесса оплачивается за счет постановочных расходов и будущей зарплаты. И когда я поругался, вместо того, чтобы закурить, как это все делают, я решил быть оригиналом и поступил наоборот: плюнул, бросил на землю сигарету, затоптал и сказал: «Я с вами больше не курю»!

А ведь курил со всеми вместе на «Мосфильме». Там все дымили в коридорах день и ночь, по любому поводу и без. Но честно вам скажу, перед этим я стал уже задыхаться, подкашливать, становилось как-то не по себе. Я чувствовал, что мне мешает курение. Но никак не мог бросить. И вот очередной нервный срыв помог мне побороться с этой вредной привычкой. С тех пор я больше не курю. И теперь уже даже не тянет, я даже горжусь собой.

Но дело в том, что все повторяется, если я у папы таскал потихоньку папиросы и курил, то мой любимый сыночек Саша делает то же самое. Теперь он завзятый курильщик. И как бы я его ни уговаривал, как ни упрашивала мамочка, мы не в силах его убедить. Возможно, в какой-то момент он осознает пагубность курения и поступит так же, как и я, – бросит курить.

Я хочу вам дорассказать про бунт в детской колонии. Вообще это было страшное зрелище. Дело в том, что эти малолетние преступники между собой лихо сводили счеты. Если они, например, кого-то проигрывали в карты, они расправлялись жестоко. Распиливали на пилораме живьем или придумывали другие казни. Преступники есть преступники.

Я еще раз хочу сказать, что мы, маленькие мальчишки, дружили, играли, общались с ними, но все равно шутки с ними были плохи, так как они уже совершили в жизни преступление. Бывало, их накормят, а потом мы едим. Сначала их ведут в баню, а уж мы после. Баня – это огромная деревянная бочка, типа бассейна. В нее можно нырять, прыгать и выбираться по обручам на лесенку. Там можно было и утонуть.

Эти ребята мне делали игрушки, потому что заключенные любили мою маму. Она их лечила, давала им освобождение от работ. Вообще кому охота работать, да еще насильно, под конвоем. Не забывайте, ведь они находились под охраной. Часовые стояли на вышках с пулеметами и автоматами. Это ведь колония, тюрьма, поселение преступников. Почему я так подробно об этом рассказываю? Видно, раньше этого не понимал.

Бунт разгоняли очень жестоко. Эти преступники старались втихаря протащить в жилую зону ножи, металлические заточки, хотя их всегда тщательно проверяли. А взбунтовались они против начальника колонии, который с ними жестоко обращался, оскорблял, бил, унижал. Заключенные его ненавидели и устроили бунт – потребовали выдать начальника колонии и только после этого обещали успокоиться. Но кто же его выдаст? Естественно, он вызвал охрану и войска. В это время заключенные начали громить клуб, где показывали кино и была библиотека. Так они по кирпичику разобрали его и стали кидаться через ограду. А автоматчики все стреляли в воздух. Представляете, какое зрелище для мальчишек. Вот это я запомнил на всю жизнь.

Можно даже кино такое снять – бунт в детской колонии. Это было в 1946–1947 годах. И вот когда все это дошло до предела, пригнали танки и дополнительные войска. Я видел солдат, причем не очень хорошо одетых, аж думаешь – не с фронта ли они? Все они были в одеждах не новых, засаленных. Наверное, их переправляли для отдыха в тыл, а сюда их прислали усмирять бунт.

Бунтовщики распоясались, разорались, начали громить ворота невзирая на собак. Они продолжали требовать выдачи начальника колонии, только тогда обещали успокоиться. Им его не выдали. Тогда они сломали забор и побежали к рядом стоящему дому, половину которого занимали сотрудники, а вторую – начальник колонии. У него была большая квартира, где он жил с женой и детьми. О семье он побеспокоился, и они скороспешно уехали. Заключенные разобрались, где кто живет, и разгромили не весь дом, а только половину. Наши полдома не тронули, а половину начальника смели начисто и сравняли с землей. Только после этого они сдались. Их всех окружили, арестовали и потом уже расформировали, развезли по разным колониям. Вот такой был бунт в детской колонии Чувашии, в мои далекие мальчишеские годы.

Мои родители служили в органах МВД, их постоянно переводили на новые места, и мы часто переезжали. Меня, естественно, везде таскали за собой. Сначала жили на левой стороне Волги, потом перебрались на другой берег, в поселок Сосновку, там были колонии для взрослых. Я учился во многих школах.

Потом произошло поворотное событие, повлиявшее на мой выбор профессии. Я надоедал родителям, просил, умолял купить мне немецкий аллоскоп на барахолке. Тогда были блошиные рынки, где продавались трофейные вещи. Там мне купили немецкий аппарат «Аллоскоп» для показа диафильмов. Это для меня было великое счастье, просто праздник.

Я начал устраивать детские сеансы. Сам я был еще маленьким, поэтому моя мама, Елизавета Устиновна, приглашала малышей по моей просьбе. Они все такие маленькие, неумехи и недотепы. Некоторым надо пописать, другим еще чего-то. Она им и горшки расставляла. Вот они сидят на горшках и смотрят кино. А я – киномеханик. Газетами завешаюсь, дырка прорезана в газете, я оттуда выглядываю. Обязательно мне надо было спрятаться и страшным голосом читать надписи на картинках диафильма. Я читал по ролям, пугал, ухал, ахал из-за газеты, пока сам пару раз не упал с этими газетами. Оступился, грохнулся, но был довольный, а дети в это время от удовольствия писали и все остальное в эти горшочки.

Вот так я приобщался к самому, оказывается, главному в моей жизни – кино, делал первые шаги в кинематографе. Хоть никогда и не думал, что это станет основным делом моей жизни. Помню, у киномехаников в клубе выпрашивал кусочки кинопленки. Тогда часто показывали трофейные фильмы, такие как «Тарзан». Подаренные киномехаником кусочки пленки были настоящей драгоценностью. Я проецировал кадры зеркальцем через увеличительное стекло на стену, и там возникала картиночка. А когда мне подарили аллоскоп, я настоящий кинокадр из фильма «Тарзан» проецировал уже на большой экран и умирал от счастья, что владею большим кино с изображением самого Тарзана.

А уж потом из этого родился кукольный театр. Я стал вырезать кукол из бумаги и помню, первая сказка была «Еж и заяц». Это, когда заяц хвастается, что он всех обгонит, а еж с ежихой его обманывали. Этих кукол я рисовал, потом раскрашивал, вырезал и сам их показывал. И опять же разными голосами озвучивал, даже играл на губной гармошке, которую привязывал к ушам. Надо было за ширмой делать все: пищать, пиликать, играть, говорить и изображать какое-то действие с декорациями.

В школе я много раз показывал этот кукольный театр, но уже с использованием аллоскопа. Проекции этих маленьких диафильмов, картиночек были декорациями. Они у меня могли постоянно меняться. Вот идет куколка, останавливается, а тут я повернул ручку и вместо неба появился лес, затем дом, то есть декорации менялись на глазах, а действие шло непрерывно. Мне это очень нравилось, хотя я еще не понимал, что делал. Оказывается, я убыстрял время, делая театрализованный монтаж. Это была смена действия без всяких перерывов, то есть можно было смотреть и смотреть.

В один момент меня вдруг почему-то заинтересовал «Ревизор» Гоголя. Я и сейчас удивляюсь своему выбору. Это же для взрослых, а я его превратил в детский спектакль, но не всю пьесу, а несколько сцен. Я сам терпеливо делал куклы, вырезал и рисовал декорации. Я взялся за это произведение, потому что много читал. У меня была страсть к чтению. Родители все время работали, уставали, старались раньше ложиться спать, так как им надо было рано вставать. А я, нагулявшись, спать не хотел и читал ночами напролет. Мне запрещали, надо было гасить свет. Приходилось читать под одеялом с карманным фонариком, в результате чего я испортил себе зрение. С тех пор я ношу очки.

Я уже тогда, в раннем детстве, начитавшись взрослых книжек, стал влюбляться. Наряду с «Тимуром и его командой», книгами про мальчишек, доблесть, отвагу, я читал и «Остров Сокровищ», и книги, которые приносила себе мама с работы. У них была хорошая библиотека. Я рано прочитал всего Мопассана, Анатоля Франца. Таких писателей, оказывается, можно читать только взрослым, а детям запрещается. Во-первых, неприлично, а во-вторых, ничего не поймешь. Я, правда, не все понимал, может даже, ничего не понимал, но читал с удовольствием.

Из всего этого постепенно складывался мой характер. Я рано стал заглядываться на девочек и влюбляться. Помню, ради одной девчонки в пионерском лагере я даже научился плавать. Раньше плавать не умел, но чтобы она надо мною не смеялась, ходил вечером, когда никого нет, в купальню. Барахтался по-собачьи, барабанил ногами, старался не утонуть. Научился, чтобы ей понравиться и однажды проплыть по-собачьи перед ней. Так оно и вышло. А однажды, в пионерском лагере за какие-то соревнования на воде, я даже получил награду – книжку. Я был активный человечек, заводила, который увлекал за собой ребят. Меня сделали звеньевым за достижения и наградили книгой «Морские рассказы» Станюковича с дарственной надписью. Эта книжка чудом сохранилась до сих пор. Она у меня стоит на полке, и я часто на нее поглядываю, вспоминаю, каким я был в те годы. Все.

Полин В. И.

Встреча 2. 1949–1959 гг. Становление


Шли послевоенные годы. Я взрослел, наступала пора отрочества. В 1950 году родителей переводят в Москву, а точнее, сначала в Москву, а потом в Московскую область. Переезжали по всему Поволжью, жили в Чебоксарах, потом за Волгой, в поселке Сосновка. Затем переехали намного южнее, добрались, чуть ли не до реки Камы. А потом вернулись обратно. Минуя Рязань, мою родину, родители приехали в Москву. Я очень хорошо помню, как мы недолго жили на площади Маяковского, в гостинице Пекин. После нашего дикого проживания в Чувашии этот высотный дом мне показался какой-то сказкой – дворцом. Как я теперь понимаю, моему отцу дорого обошлось пребывание в такой гостинице. Видно, в это время решался вопрос о его месте работы.

Отца перевели в подмосковный город Ногинск. Недалеко возводился город Электросталь, в строительстве которого участвовали заключенные и военнопленные немцы. Рабочей силы было много и, причем, дармовой. Они строили и расширяли города Подмосковья. Я очень хорошо помню, как возводили Ногинск и Электросталь.

Сначала мы поселились в Ногинске, где я учился в местной школе № 14. Из-за частых переездов я не успевал найти контакт с учителями, и школа часто была мне в тягость. Видно, я был вольнодумцем и гулякой, а школа требовала усидчивости и привыкания.

В те годы были своеобразные культы: культ учителя, культ директора. Может, они и теперь существуют где-то, но тогда все было значительно строже. Нас наказывали не только нравоучениями, но активно, чуть ли не физически. Хотя мы и жаловались родителям, но было всякое, даже рукоприкладство. Я не любил школу, но некоторые предметы мне нравились, особенно история. Мой отец по образованию был преподавателем истории. Он хорошо знал и любил этот предмет. Великолепно разбирался и в географии. Он научил меня путешествовать по карте. Я представлял разные страны: делал лодочки и флажки и продвигался по извилинам рек.

А еще я любил рисовать. Это увлечение появилось уже давно, еще на Волге, где-то вместе с играми на улице. Тайно от всех я рисовал. Некоторые рисунки у меня хранятся и сейчас. Рисование мне помогало фантазировать. Читая книжку, я пытался ее иллюстрировать: где, как и каким образом происходят события. Если я читал про какой-нибудь самолет, то пытался его рисовать по-своему. Читая про путешествие по реке на плоту, тоже пытался это изобразить. Как получалось, это другой вопрос. Получалось, я думаю, всегда любопытно, потому что я был увлекающимся мальчишкой и мне все было интересно.

В Ногинске мы снимали частный дом. Это были 1950-е годы, когда все увлекались индийским кино. Весь город, все мои приятели, друзья и даже взрослые, даже милиция все пели в те годы песни из фильма «Бродяга» 1951 года. Главную роль исполнял индийский актер и режиссер, он же и певец –Радж Капур. Почему-то всем страшно нравилось, хотя никто ничего не понимал, ведь пели все не по-русски. А на каком-то тарабарском языке («абара я а, абара я о…» и так далее), вот такие распевы, совершенно нам незнакомые. Взрослые и дети действительно сходили с ума от пения и от этого фильма. Веяло какой-то экзотикой далеких стран и вообще фантастикой. Показывали далекую от нас и от нашего образа жизни страну, тем более что у нас жизнь была далеко не как в сказке. По-прежнему жили в нужде, не хватало еды, одежды, но жизнь продолжалась.

Меня отправляют учиться в Рязань. Почему в Рязань? Потому что я там родился, там много родственников и, что самое главное, там находится художественное училище, которое готовит профессионалов, художников-станковистов, мастеров живописи, графики и педагогической работы. Приехав в Рязань, я вырвался на свободу от сильной родительской опеки. Ну, все-таки родители есть родители, и особенно отец, который был очень строг со мной. Я испытывал к нему уважение и боязнь, поэтому мне хотелось почувствовать свободу и уехать подальше.

Мне очень нравилось рисовать, я сразу ушел с головой в учебу. Появились новые друзья, которые жили в общежитии, – Роберт Шутов и Петр Капустин. Два интересных человека. Они были вольнодумцами, самоутверждающимися философами, если можно так сказать. Мне было интересно слушать их беседы на разные темы. В разговорах касались социальных и политических вопросов, о чем я вообще никогда не задумывался. Речь шла о каких-то преобразованиях в стране, ведь началась, с приходом Н. С. Хрущева, так называемая оттепель. Развенчали культ Сталина, который занимал огромное место в жизни всего нашего поколения в те годы. Когда лидером партии стал Н. С. Хрущев, показалось, что наступила полная свобода в разговорах, поведении – во всем. И я, даже не понимая этого, стал соучастником политических и социальных событий.

Я увлекся, чем бы вы думали? Джазом. Этой знаменитой мелодией «О, этот Сан Луи». Меня заинтересовали джазовые импровизации, композиции и понятия о зарубежной музыке. Это происходило потому, что через стенку с художественным училищем находилось музыкальное. В те годы признавали, прежде всего, классическую музыку. Нельзя было отходить ни влево, ни вправо. Поэтому музыканты собирались где-то на квартирах ночью, приносили туда инструменты и изливали душу в той самой запрещенной музыке, которую пытались исполнять своими силами.

Тогда я впервые услышал звуки контрабаса, с его струнами, звучанием, нотами и переливами. Тогда же я по-настоящему почувствовал, что такое саксофон, ударники, какое место они занимают в композиции. Это стало так неожиданно интересно, после всей нашей, я бы так сказал, народно-доморощенной музыки. В те годы во всех кружках и домах творчества играли «Светит месяц» на домре или на мандолине. Я тоже этому учился и мог исполнять на домре эту песню.

Но вот появились новые инструменты и ритмы, которые очаровали нас, и возникло модное течение среди студентов по всей стране. Тех, кто увлекался этим стилем, стали называть стилягами. Мы стали вызывающе одеваться и выделялись среди обычных людей. А так как кругом была нищета и бедность, нам приходилось самим вырезать ножами, приклеивать или прибивать толстые подошвы к туфлям и ботинкам, изображая карикатурные танковые гусеницы. Сегодня я этому поражаюсь, а тогда нам это нравилось. Надевали кофты, делали коки, поднимали зачесы, туда запихивали, что угодно: любую тряпочку, вплоть до грязного носка, чтобы форма держалась. А сзади волосы собирали в кучку, втыкая вилку. И вот в таком виде мы величественно, важно вышагивали.

А вечером мы танцевали под эту музыку. Магнитофонов не было, надо было притащить довоенный огромный приемник прямо на танцы, найти «Голос Америки» или другую волну, на которой звучала бы джазовая музыка. Под нее мы учились танцевать. Наверно, это выглядело по-африкански, мы казались папуасами среди нормальных людей. Но поймите, обстановка-то какая была? Мы ничего подобного никогда не слышали и не видели. А нам очень хотелось всего нового.

Появились зарубежные фильмы, которых раньше не было. Например, «Судьба солдата в Америке». Мы впервые увидели танец «Буги-вуги». Нас поразила манера его исполнения. Партнершу кидают налево, направо, в воздухе переворачивают и пропускают между ног. Это было такое занимательное зрелище. Какая тут учеба? Конечно, дирекция училища встала на дыбы и стала применять к нам «карательные» меры. А я дружил тогда с сыном первого секретаря обкома партии г. Рязани Виктором. Естественно, сынка привозили на машине охранники. Они же по указанию моего приятеля приносили радиоприемник на танцы. Вся администрация боялась что-либо сказать, раз мальчик-то не простой. Тогда они решили бороться по-другому: взяли простого мальчика и выгнали. Простым мальчиком оказался я. У меня не было таких связей, как у моего приятеля, а он меня, к сожалению, не смог защитить.

Так я «благополучно» окончил третий курс. Пришлось мне погибнуть за идею. Это мое самое любимое учебное заведение, которое я и сейчас все больше и больше ценю, потому что оно в меня заложило самые лучшие качества рисовальщика и художника. Раньше я этого не понимал, а вот «мои учителя»: Роберт Шустов и Петр Капустин – оказывали на меня огромное влияние, воспитывали и перевоспитывали.

В те годы в Рязани мы ходили на танцы на танцплощадку. В каждом дворе собиралась своя компания. Были местные уличные хулиганы, которые устанавливали свои правила. Не каждую девушку с их улицы ты имел право пригласить на танец. У них надо было брать разрешения. Иначе ты рискуешь, тебя сразу берут на прицел, а дальше жди самого нехорошего. И это нехорошее случалось таким образом: допустим, мои старшие друзья приглашали девушек на танцы, а потом благополучно удирали. А меня подставляли и предлагали выпутываться из этой ситуации самому. Я не понимал, что происходит. Я толком не был знаком с этими девушками, а против меня уже бежит армия головорезов. И тут я принимал такое же активное решение, как мои приятели, хватал ноги в руки и бежал. Благополучно убегал кварталами, улицами, огородами, а порой и нет, где-то мне и доставалось. Вот так я проходил уличную науку вместо успешной учебы.

В этот период я также постигал уличные науки влюбленности, и даже меня чуть не женила на себе одна интересная особа из музыкального училища. Моя родня с трудом отбила меня от нее, причем так отбивала, чуть ли не палками. А мои замечательные родители ничего об этом не знали. Они воображали, что я нахожусь под присмотром родственников, и слава Богу. Родители спокойно жили и работали. А я в это время проходил новые науки, «науки улицы».

Многих за такие увлечения в те годы исключали из институтов и училищ. Мы все собирались в парке около Рязанского кремля. И чтобы подзаработать, устраивались дружинниками в помощь милиции. Помните танцевальную мелодию: «Бессаме, бессаме мучо?» Это великолепные ритмы, которые всех увлекали. И мы себя назвали «БесСаМе» – бригада содействия милиции. Мы должны были ходить ночью по городу и наводить порядок. Например, нельзя обниматься и целоваться на скамейке в парке, это считалось нарушением моральных норм и неприличным. И что мы делали? Окружали эту несчастную влюбленную пару и ставили их перед фактом: «Будете платить нам штраф, или вас сейчас сразу сдаем в милицию и «ославим» на весь город?» Все с удовольствием платили, что нас и устраивало. На эти денежки мы снова начинали гулять и безобразничать. А утром возмущенная милиция находила скульптуру «Женщина с веслом», всю обвешанную консервными банками из-под шпрот или килек в томате и пустыми бутылками из-под пива. Это было ужасно, но этим, увы, мы занимались. Хотя это и доставляло нам удовольствие, но были и угрызения совести. Про наше поведение можно было сказать: «Совесть у него была маленькая, как у Божьей коровки, и вся в крапинку».

Я был полностью бесконтролен и свободен. Жил не в квартире, а в сарае у своих родственников. Мне нравился сарай. Там у них было сено, что напоминало мне деревню, природу. Главное, туда можно было спокойно возвращаться в любое время и незаметно уходить. И вот после всей этой прекрасной, свободной жизни, мне снова пришлось вернуться домой. Мама была в обмороке, плакала и рыдала, что бедный ее сыночек такой бестолковый, такой недотепа, такое недоразумение. Это плохие родственники виноваты, что не смогли его контролировать, и его прогнали из-за этого из училища. Что скажет папочка, и что же делать дальше?

И я, как говорят, «завис» в полном смысле слова. Оказался полностью в неопределенном положении. Как быть? Тогда в стране существовал лозунг: «Смелый и стойкий, иди на стройки!» Прочитав однажды такой лозунг, мамочка моя задумалась и вдруг через некоторое время предложила: «А ну-ка, дорогой сыночек, пойдем с тобой на эту стройку». У нее там какой-то появился знакомый. «Давай-ка, начни ты, голубчик, работать. Хватит тебе мотаться, уезжать далеко. Может дурь у тебя наконец-то и пройдет, ты и образумишься».

Это была грандиозная стройка предприятия «Хлад-Пром-Строй» где-то под Ногинском. В это время мы переезжаем в другое место. Из Ногинска уезжаем в дремучий лес, в деревню Ямкино. Там есть глухое место Буреломка – непроходимый лес. Здесь находилась воинская часть, где стали работать мои родители. Мы жили временно в бараке с военными и офицерами с 1957 по 1958 годы.

В это время у меня появляются поэтические наклонности. Я стал писать стихи, потому что оказался в другой среде – в лесу.

На стройке народу уйма, там и комсомольцы, и добровольцы, и кто угодно. Ну, естественно мат-перемат, без него невозможно, потому что стройка – это дело грандиозное. Меня устраивают учеником электрика к одному милому и симпатичному дядечке, к очень образованному и начитанному. Он закончил академию им. Фрунзе. Работал бригадиром. Но он крепко любил «зашибать», что и повлияло на его биографию. Я стал у него учеником, хотя у него уже один был. А меня просто взяли «на побегушки» – учеником электрика. И он от меня требовал, чтоб я постоянно бегал в магазин и приносил ему бутылки, а он читал мне наизусть стихи Горация. Он был не простой, знал многих поэтов эпохи Возрождения. Я удивлялся, как можно в этой грубой рабочей среде вдруг услышать какие-то изысканные стихи и сочинения. Я был поражен его знаниями. Но так как он много пил, то засыпал тут же, а я, ученик, оставался один, ответственным за всю стройку, как электрик!

Естественно я ничему не успел научиться, как уже все кричат: «Эй, давай электрика на такой-то объект!» Там что-то горит, там что-то замкнуло, там что-то взорвалось, а бригадир «отключен». Он ничего не слышит, и я, чтобы его спасти и никому не выдавать, бегу сам. Тыкаюсь пальцами то в одно место, то в другое, лазаю по подъемным башенным кранам, изучаю рубильники, где, откуда и куда какая идет фаза и что такое ноль? Где тебя может ударить, наконец, током? Я несколько раз подвергался сильным ударам.

Представьте себе до горизонта металлическую арматуру, а булавой заливают туда жидкий бетон. Булава подключена к переносному трансформатору на 380 вольт, это не шутки. Его надо периодически перемещать, а рабочим не охота, они берут шланг с проводом и дергают, чтобы быстрее его подвинуть. А трансформатор возьми и упади прямо голыми клеммами на металлическую арматуру. И до горизонта люди начинают прыгать, орать и сквернословить, потому что их бьет током. Они кричат и зовут электриков, вот тут-то я и появляюсь. Веду себя совершенно неразумно, глупо и бессмысленно, поднимаю этот трансформатор и пытаюсь оторвать его от металлических арматур и поставить на место. Каким образом, до сих пор не знаю, как я тогда не погиб и остался жив. Меня шарахнуло, и я потерял сознание. А потом в местной газете я прочел, что оказывается, я совершил подвиг, спас весь трудовой коллектив от жуткой смерти. Вот так я постигал науки «электричества».

Но, тем не менее, на этой работе я продержался недолго, потому что явно находился не в своей среде. Мне очень хотелось рисовать, рисовать и рисовать. Всегда мечтал найти интересных и близких по духу людей, кто бы правильно меня понимал.

И наконец я их нашел в Ногинском отделении союза художников. Меня устроили художником-оформителем, а в трудовой книжке записали, что я художник-шрифтовик, вот как это здорово звучит! Я еще толком не знал, что это такое, но сегодня, спустя много лет, по воле судьбы, я опять столкнулся с этим предметом в АХПК им. В. М. Васнецова и, кажется, справляюсь неплохо. Получается, что судьба мне нагадала вернуться к художникам.

В Ногинской мастерской я попал в объятия некоей личности, по имени Александр Иванович Каратаев. Это был очень интересный мужчина преклонного возраста, но очень заводной и разбитной. Голос у него был хриплый и тихий. Явно он тоже не был из трезвенников, и свой голос, наверное, потерял на поприще принятия различных душещипательных, приятных и неприятных напитков. Это был очень оригинальный тип, его увлекало искусство, музыка, балет. Но балет не просто, как балет, а скорее, в балете балерины, которые красиво танцевали своими изящными ножками, видимо, волнуя воображение моего старика. Скорей всего, вот тут-то он меня и стал учить уму-разуму.

Александр Иванович возглавлял бригаду оформителей, куда включил и меня. Тогда было модно оформлять дворцы, дома культуры, клубы при заводах. В городе Электростали, который находится рядом с Ногинском, было много дворцов при заводах. Каждый завод хотел иметь свой дворец, лучше, чем у соседа, а их надо было оформлять. Залы украшали лепниной, скульптурными барельефами, живописными полотнами, вешали доски почета и прочую дребедень. Такая была мода в те годы, причем за это здорово платили.

Бригадир должен был сделать проект, который утверждался руководителями завода, потом составлялась смета, после чего выделялись деньги, и можно было начинать работать. Всем этим занимался мой мастер, если его можно так назвать солидно, – Александр Иванович.

Ну а деньги, конечно, давали не спеша, с задержками, поэтому Александр Иванович часто жил в долг. Я был свидетелем, как он ходил в рестораны. Иногда он брал меня с собой и говорил:

– Вот сейчас я тебе покажу тайны жизни.

– В чем это заключается?

– А вот смотри. Мы будем есть, пить, все что хочешь, а платить не будем. Денег у нас нет.

– А как же?

– А вот смотри.

Александр Иванович делает заказ, мы кушаем, потом он улыбается, и я вижу, как перед ним услужливо ведут себя официанты и все остальные.

– А хочешь, я сейчас поражу твое воображение?

– Как?

– Смотри, какое красивое трюмо, зеркало стоит шикарное, громадное, с пола до потолка. А теперь смотри.

Берет пустую бутылку и по зеркалу шарах, оно вдребезги и начинает осыпаться. Я ни жив, ни мертв, что сейчас будет?! А ничего. Прибежали официанты, стали тихонечко все подметать и говорят: «Александр Иванович, не беспокойтесь, все сейчас уберем». А он хихикает, сидит довольный:

– Хочешь, я и это сейчас разобью или это сломаю?

– Александр Иванович, а почему нам за это ничего не будет?

– Вот, голубчик, в этом и есть «тайна жизни». Понимаешь, мы же будем дворец оформлять, людей будем приобщать к искусству. А он искусство понимает по-своему. Мол, искусство надо высоко ценить. А как высоко? Значит, позволять все, что художник желает. Я говорю:

– Ведь можно чем-то другим заниматься, не обязательно бить зеркала?

– Ха, зеркала никому нельзя бить, а мне можно.

– Почему?

– Потому что они у меня все в долгу. А вот когда я получу деньги, я со всеми расплачусь роскошно, в счет будущего аванса и заслуг художественного оформления. Заводы богатые, денег много, так что ничего страшного, зеркало купят и поставят новое. А если мне захочется снова его разбить, я не смогу себе в этом отказать.

– Александр Иванович, я бы хотел все-таки побольше у вас рисовать.

– Ты знаешь, зачем ты мне нужен? Ты меня вдохновляешь, у тебя интересный язык, мышление, ты должен писать стихи. Пиши стихи, за это я тебе буду деньги платить. А рисовать пусть другие учатся, это каждый дурак может. Пиши стихи.

И я начал писать стихи. Я целую «оду» написал про него, о том, что он все может.


О, Александр - Бог искусства,

По крайней мере, своего!

Подумать только, все так просто,

А все так в мире так сложно.

Подумать надо, куда и как, и где, и что?

Ведь даже сочинить подобную тираду

Ничто не стоит для него!


Вот так я писал, сочинял всякую абракадабру. Ему нравилось, я стал хорошо зарабатывать, приносить домой деньги. Родители без ума: «Ой, какой стал умный, хороший мальчик. Так хорошо, что он рядом с нами, какой он молодец, и ему платят хорошие деньги». Они же не знали, за что я получал! А я получал не за рисование, а за то, что, во-первых, писал стихи, а во-вторых, всегда стоял «на шухере», когда Александр Иванович встречался с балеринами. Я должен был охранять вход в его кабинет и вовремя предупреждать. То есть я был какой-то «поэт-сочинитель» и «придворный паж».

К чему я все это рассказываю? Такой был очень неровный и тернистый путь моей жизни и моего детства.

На стройке рабочие прозвали меня «князем Мышкиным», а знаете почему? Потому что все там ругались матом просто так, а чтобы на них походить и не быть белой вороной, я очень вежливо и уважительно говорил матом. Это приводило рабочих в дикий восторг, все хохотали и умирали от смеха, что какой-то ненормальный неплохой малый оригинально разговаривает. Вот тогда-то меня и назвали князем Мышкиным. Хотя знали ли они сами-то вообще, кто такой князь Мышкин?

Кстати, опять возвращаюсь к стройке. Моя работа на ней закончилась очень неожиданно и необычно. Знаете, что такое ученик на стройке? Когда получают первую зарплату, ты должен обязательно ее «обмывать». Это значит, я должен был угостить бригадира и всю бригаду, что я и сделал, потому что нельзя нарушать законы. Я первый раз в жизни должен был голосовать на выборах. Этот день совпал с днем зарплаты. Мы так «наугощались», особенно я, после чего поехал первый раз в жизни голосовать. Сел в трамвай в Ногинске и уснул. А проснулся я в ужасном месте, которое напоминало сюрреалистическое кино Сальвадора Дали. Какие-то тени, кто-то шевелится, кто-то ползет, полумрак, ничего не разберешь. А оказалось, Боже мой, до чего я докатился, это был вытрезвитель. Но вытрезвитель не такой, как сегодня, а просто голый, грязный, зашарпанный пол, на котором навалены тела в чем попало. И я смотрю, у меня нет ни ремня, ничего, я в каких-то грязных брюках. Я стучал, просил, что я больше не буду, а что я собственно и сделал, сам не знаю.

Оказывается, раз я уснул, меня сняли с трамвая и тихо – спокойно отнесли в вытрезвитель, где я и проснулся. Но приписали мне ужасное деяние, у меня найдено было в кармане «холодное оружие». А за это уже штраф полагался. Этим оружием оказалась вилка, которой я закусывал и с которой я уехал голосовать и уснул в трамвае. Так я получил административный штраф и вновь оказался у «разбитого корыта»! Меня отсюда, как всегда, опять выручала мама. После этого я и попал к художникам, к этому Александру Ивановичу.

Я мучился, понимал, что не туда попал, что мне нужны настоящие художники! И, Боже мой, это случилось, я попал к настоящим художникам-живописцам, которые были очень бедные, в целом не имели таких наклонностей, как этот вождь мой Александр Иванович.

Они элементарно объединялись и уезжали бродить по свету и пригласили меня с собой. Я никогда не забуду, какое огромное счастье испытал, когда мы уехали бродить по Владимирской области, по брошенным селам, глухим деревням, встречать восходы, закаты, туманы. Я там в каком-то клубе первый раз в жизни посмотрел кино «Алешкина любовь». Это был старый фильм, и я подумал, что картина про меня, про мои семнадцать-восемнадцать лет, про эти туманы, про фантастические облака, леса и реки. Там протекала река Шерна, которую я много рисовал.

Мы жили в каком-то заброшенном помещичьем доме, спали на сеновале. Сено лежало в мешках, окна открыты. Однажды утром я проснулся от выстрелов, бабахали из ружей прямо в двух шагах от нас. Я смотрю, сидят тетерева на ветках под окном, и в них стреляет местный охотник. Это была дикая природа, совершенно неиспорченная, не тронутая человеком. Представляете?! Это было в 1958 году, когда я с художниками колесил, много рисовал, у меня лучшие работы сделаны в то время.

Многие художники из моей группы уходили на заработки в ближайшие колхозы рисовать, писать портреты доярок, а я наоборот, один уходил на старое заброшенное кладбище. Там были поломанные, витые, металлические кресты, кругом гробовая тишина, какие-то заброшенные, проваленные могилы и ворота церкви, открытые настежь, никого там не было, только одни вороны каркают. Входишь в церковь и поражаешься, потому что иконы целые и невредимые висят или просто приставлены на полу в рамах, стоят никому не нужные. Ведь это же было время атеизма, великого атеизма! У меня была безумная фантазия, что как будто я нахожусь в каком-то потустороннем мире один с этой заросшей девственной природой. Я тогда сидел один и рисовал, и слушал шорохи: шорохи могил, шорохи погнутых крестов.

Так я побывал у художников, и с тех пор уже больше не мог без рисования. Меня снова тянуло только в художественное училище. Об институте я еще не имел права и мечтать, потому что у меня еще не было законченного среднего образования.

После этого я еду в Москву и поступаю в художественно-театральное училище на художника-декоратора, который должен создавать декорации, заниматься бутафорией и все такое прочее. Оно находилось в районе метро Площадь Революции. Я блестяще сдаю экзамены, и меня принимают. У меня хорошие работы, всем нравятся. Я буквально от счастья на «седьмом небе», родители тем более довольны.

Я учусь один, два, а то и больше месяцев, и меня опять исключают. Тут причина была уже совершенно другая. Оказывается, они должны принимать только с городской пропиской, а я из области. Они, не разобравшись, приняли меня по ошибке, потому что я им очень понравился, а теперь, извиняясь, меня исключают. Очень переживали, но ничего не могли сделать.

Я, расстроенный, возвращаюсь восвояси и снова иду на абордаж. Поступаю в Москве в училище памяти 1905 года. Это художественное училище тоже очень интересное, такое же, как Рязанское. Сдаю экзамены, переживаю со всеми абитуриентами. Конкурс большой. Все мы дрожим и эту дрожь пытаемся успокоить. Училище находилось на Сретенке, а напротив, через улицу, можно было выпить стакан дешевого вина или купить сигареты. Абитуриенты так и поступали, втянулся в это дело и я, чтобы успокоиться. Но не помогло, я не прошел по конкурсу.

Тогда для меня наступил тупик в образовании, когда уже не знаешь, что делать. Мамочка уже руки на себя была готова наложить, а я все с ней везде путешествую, она меня больше ни на шаг не отпускала одного никуда, не доверяла. И, в конце концов, мы безрезультатно едем домой. В то время мы уже переехали в город Электросталь.

Родителям опять на работе дали квартиру, и мы из этого дремучего леса Буреломки перебрались наконец-то в город. Стали жить по-человечески.

Я думаю, как же мне быть? Это был 1959 год. Мы ждем на Курском вокзале свою электричку домой, в Электросталь. Холодно. На соседнем киоске лежат газеты, журналы, книги. Ветер, именно ветер, как будто бы «небесные силы», перелистывает страницы. И вот периодически открывается и закрывается страница. А мы в это время едим пирожки, ну надо же хоть что-то поесть. И вот страничка откроется, я там читаю: «Хоть…» Закроется, откроется. «Хотьково». Закроется. Откроется, и вижу: «Художественное училище». И опять закроется. Я говорю: «Мама, смотри-ка, тут какое-то еще одно Абрамцевское художественное училище». Мы сразу купили эту книжку, полистали, спросили киоскера, где это находится. Он ничего не знает. На Курском вокзале никто ничего не знает. В справочной тоже не знают. Никто не знает, где вообще это Хотьково.

Но так как я, наверное, хотел схватиться за соломинку, да и мама, видно, тоже не возражала, мы, в конце концов, с трудом узнали, что в Хотьково надо ехать с Ярославского вокзала в сторону города Александрова. Мол, где-то там, в заоблачных краях можно обнаружить это училище. Мы возвращаемся домой и через некоторое время едем в Хотьково. Приезжаем. Глухомань страшная, деревня по сравнению с городом Электросталью, где дворцы, улицы, где сегодня возвышается Ледовый дворец со знаменитой хоккейной командой «Электросталь».

Хотьково – это деревня, где нет ни одного каменного здания кроме разрушенного монастыря. Кругом грязь, ноги не вытащить из глины, ни сантиметра асфальта. И здесь, в обшарпанном полуразвалившемся трехэтажном здании, в котором раньше была гостиница женского Хотьковского монастыря, находится художественное училище.

Я прихожу туда вместе с мамой, и меня встречает учитель Андреев Юрий Васильевич, он и сейчас жив и здоров. У него я потом буду учиться. Он меня встретил равнодушно. Сначала был внимателен, а потом разозлился, когда я стал его донимать вопросами:

– Это, что у Вас, правда, художественное училище?

– Да!

– У Вас действительно здесь рисуют?

– Да!

– И живопись у Вас есть?

Он помолчал, а потом спросил:

– А Вы из Москвы?

– Да.

– Все ясно. Не прошли по конкурсу. Нам такие хлыщи заезжие не нужны! Вы не учиться собираетесь, а дурака валять.

Мне уже не хочется сюда поступать. «Выхожу один я на дорогу», как в песне поется… Мама бежит за мной и говорит:

– Я сейчас лягу на Хотьковские рельсы, если ты не останешься здесь учиться!

Поставила вопрос ребром. Я представил эти рельсы, представил бедную маму, представил себя… Ну что мне было делать? И я остался. Так началась моя новая жизнь, которая всего меня перестроила, переделала и всего изменила, да так, что я никогда в жизни не мог представить, что же из меня здесь может получиться.


tematicheskij-plan-izucheniya-disciplini-odo-tema-lekcii.html
tematicheskij-plan-izucheniya-disciplini-politologiya-p.html
tematicheskij-plan-izucheniya-disciplini-prakticheskij-kurs-perevoda-1-go-inostrannogo-yazika.html
tematicheskij-plan-izucheniya-disciplini-rabochaya-programma-po-uchebnoj-discipline-ekonomicheskaya-teoriya-naimenovanie.html
tematicheskij-plan-izucheniya-disciplini-russkij-yazik-i-kultura-rechi-dlya-studentov-1-kursa-odo-ippiu-po-specialnosti-logopediya-s-dopolnitelnoj-specialnostyu-specialnaya-psihologiya-p.html
tematicheskij-plan-izucheniya-disciplini-russkij-yazik-i-kultura-rechi-dlya-studentov-1-kursa-specialnosti-nalogi-i-nalogooblozhenie-ochnaya-forma-obucheniya-dlya-odnoj-gruppi.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/82-formirovanie-i-oformlenie-del-primernaya-instrukciya-po-deloproizvodstvu-v-organah-mestnogo-samoupravleniya.html
  • control.bystrickaya.ru/ekonomiko-matematicheskie-metodi-i-modelirovanie-v-zemleustrojstve.html
  • learn.bystrickaya.ru/gabrielyan-o-s-programma-kursa-himii-dlya-8-11-klassov-obsheobrazovatelnih-uchrezhdenij.html
  • abstract.bystrickaya.ru/1-rossiya-v-globalnom-mire--11-territoriya-i-granici-kak-faktor-razvitiya-rossijskogo-gosudarstva.html
  • znanie.bystrickaya.ru/8-porazitelnij-mehanizm-allen-karr.html
  • lesson.bystrickaya.ru/metall-blizhnego-vostoka-v-kontekste-socialno-ekonomicheskih-i-kulturnih-processov-eneolit-srednij-bronzovij-vek.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/poyasnitelnaya-zapiska-kurs-okruzhayushij-mir.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/kak-bit-pravoslavnim-segodnya.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tver-proshina-ul-d-3-k-2-fil-4-b-ka-170021-priglashenie-k-uchastiyu-v-aukcione.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/problema-formi-v-russkoj-narodnoj-pesne-stranica-2.html
  • literature.bystrickaya.ru/dinamika-idealov-v-chukotskoj-nacionalnoj-kulture-filosofskij-analiz-transformacii-etnicheskih-kultur-v-epohu.html
  • laboratory.bystrickaya.ru/v-priamure-nachali-gotovit-dokumentaciyu-na-novij-sportkompleks-finansirovanie-programmi-razvitiya-fizicheskoj-kulturi.html
  • credit.bystrickaya.ru/polozhenie-o-igorodskom-festivale-konkurse-zrimoj-pesni-pesni-vojni-i-pobedi.html
  • college.bystrickaya.ru/2-v-kachestve-vnerealizacionnih-obshestvo-priznaet-rashodi-treh-vidov-ezhekvartalnij-otchet-otkritoe-akcionernoe.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/russkaya-kultura-1-oj-chetverti-19-veka.html
  • klass.bystrickaya.ru/73-sborshik-elektroizmeritelnih-priborov-edinij-tarifno-kvalifikacionnij-spravochnik.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tema-2-pravo-sobstvennosti-i-drugie-veshnie-prava-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-grazhdanskoe-pravo.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/psihologiya-sotrudnichestva-kriterii-sotrudnichestva-uchebno-metodicheskoe-posobie-tobolsk-2008-pechataetsya-po-resheniyu.html
  • tests.bystrickaya.ru/kurs-prepodavatel-krasovskij-prepodavatel-krasovskij-vyacheslav-evgenevich-moskva-2010.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-tretya-eshe-odna-oda-kurice-petr-lyukimson.html
  • grade.bystrickaya.ru/normativi-trudoemkosti-na-tekushij-remont-tr-2-elektrovozov-postoyannogo-toka-chel-ch.html
  • literatura.bystrickaya.ru/religiya-i-sociokulturnie-transformacii.html
  • thesis.bystrickaya.ru/programma-dopolnitelnih-mer-po-snizheniyu-napryazhennosti-na-rinke-truda-goroda-moskvi-v-2011-godu-stranica-3.html
  • institute.bystrickaya.ru/forma-organizacii-publichnij-doklad-gou-sosh-s-uglublyonnim-izucheniem-anglijskogo-yazika-1246-goroda-moskvi.html
  • learn.bystrickaya.ru/geografiya-rasprostraneniya-osnovnie-marketingovie-celi-brendinga-sozdanie-brenda-usilenie-brenda-pozicionirovanie.html
  • grade.bystrickaya.ru/mezhrajonnaya-ifns-rossii-4-po-orenburgskoj-oblasti-spisok-nalogoplatelshikov-imeyushih-zadolzhennost-nalog-peni.html
  • write.bystrickaya.ru/glava-3-tehnologicheskoe-soderzhanie-informacionnoj-deyatelnosti-krulkevich-m-i-sinkova-e-m-informacionnaya.html
  • studies.bystrickaya.ru/anna-na-shee.html
  • shkola.bystrickaya.ru/midel-shpangout-suhogruznogo-sudna.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/kurs-gruppa-konkurs-nagrada-iarhi-yufu-yazichan-elza-koraevna-hpk-51.html
  • bukva.bystrickaya.ru/rechevoj-akt-nesoglasiya-v-anglijskom-yazike.html
  • urok.bystrickaya.ru/prisoedinenie-rossii-k-vsemirnoj-torgovoj-organizacii-i-razvitie-konsaltingovih-uslug.html
  • college.bystrickaya.ru/24-kommercheskoe-obrazovanie-professionalnogo-obrazovaniya-v-bashkirii.html
  • school.bystrickaya.ru/britti-i-rim.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sovershenstvovanie-sistemi-tehnicheskogo-obsluzhivaniya-oborudovaniya-mukomolnogo-i-hlebopekarnogo-proizvodstva-putyom-vnedreniya-metodov-i-sredstv-funkcionalno-vibrodiagnostiki.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.